— Нас же заметят, — шепчет Гермиона, без особого напора упираясь ладонью ему в грудь.

Библиотека Хогвартса после отбоя тонет в темноте, единственный источник света — забытая на столе лампа, до которой теперь не меньше десяти шагов, и Гермионе кажется, что весь замок способен услышать, как громко бьётся её сердце.

— У Пинс уходит двадцать минут на обход, — говорит Том, не давая ей вырваться. Его рука лежит на полке у неё над плечом, а вторая — на её талии, слишком уверенно для примерного старосты школы. — У нас есть время.

— Это не отвечает на вопрос, разумно ли...

— Гермиона. — горячее дыхание касается уха. От низкого голоса у неё слабеют колени. — Ты слишком много думаешь. Позволь мне это исправить.

— Самонадеянно, — скорее по привычке выдыхает она, хотя её пальцы уже вцепились в его мантию, притягивая ближе.

— Всегда, — соглашается он и целует её так, будто у него в запасе вся ночь, а не двадцать минут.

У Гермионы нет ни сил, ни желания сопротивляться. Когда его губы уже на её, а рука скользит по изгибу талии вверх — это физически невозможно. В следующую секунду её спина упирается в холодный корешок какого-то фолианта, а его колено оказывается между её ног. У неё закончились аргументы.

— Том, — пытается она снова возразить, но вместо убедительности в голосе слышится лишь негласное: “Продолжай”. Он услышал, конечно же услышал, и в подтверждение его губы двигаются всё ниже по её шее.

— М-м?

— Если нас увидят...

Втянув чувствительную кожу у основания плеча, он опускает палец на её губы.

Том поднимает голову ровно настолько, чтобы поймать её взгляд. В полумраке его глаза кажутся чёрными, укутывая её своим мягким бархатом.

— Главное, ни звука, — дьявольски ухмыляется он. — Сможешь?

Это звучит как вызов — а Гермиона Грейнджер ни разу в жизни не оставляла вызов без ответа, даже когда стоило бы. Она молча кивает, чувствуя, как по позвоночнику пробегают обжигающие мурашки — его рука невесомо касается груди, опускается ниже и ныряет за пояс форменной юбки, оставляя за собой шлейф электрического тока.

Он действует так невыносимо медленно, словно двадцать минут для него — целая вечность. Расстёгивает пуговицы её блузки одну за другой. Внимательно наблюдает за тем, как меняется её дыхание с каждым освобождённым дюймом, будто это отдельный вид магии, который стоит изучить как следует. Его губы находят ключицу и следуют ещё ниже. Кожа одновременно горит от его прикосновений и мёрзнет от прохладного дуновения на оставленных влажных следах. Гермиона зажимает себе рот тыльной стороной ладони — звук, который рвётся наружу, точно не сойдёт за шелест страниц.

— Тише, — шепчет он ей в кожу. В его голосе столько нескрываемого удовольствия от того, что у неё не получается, что ей хочется одновременно ударить его и притянуть ближе. Гермиона выбирает второе и запускает пальцы в его шелковистые волосы, крепко прижимая его к себе. Возможно, это было больно. Для кого угодно, но только не для Тома Риддла.

Он с лёгкостью понимает её, словно она ничего не весит, и вжимает в жёсткую полку. Книги ёрзают и шуршат, но ни одного из них это не заботит. Его руки скользят по её бёдрам под юбкой, находят край чулка, и Гермиона откидывает голову назад, кусая губу так сильно, что почти чувствует привкус крови.

— Смотри на меня, — этого тона она не сможет ослушаться, даже если бы хотела.