Я сказала им, что не знала, что ты заставлял меня делать, что я не ведала, что творю.
Я солгала.
Автор: suliswrites
[NC-17] Эмоциональный/психологический абъюз; Манипуляции; Мастурбация; Магия крови; Даб-кон; Груминг; Ментальные проблемы; Лёгкий БДСМ; Нездоровый БДСМ; Нецензурная лексика
TW: Underage
Пэйринг / Персонажи: Том Риддл/Джинни Уизли; Гермиона Грейнджер, Гарри Поттер, Луна Лавгуд
Dear Tom, - suliswrites - Harry Potter - J. K. Rowling [Archive of Our Own]
Я сказала им, что не знала, что ты заставлял меня делать, что я не ведала, что творю.
Я солгала.
Я была в сознании, всё понимала, каждую секунду. И всё равно делала это. Ради тебя.
Никто этого не знает. Я никому не скажу. Никогда. И уж тем более не своей целительнице разума, которая предложила мне снова начать всё записывать.
Мне потребовалось четыре года, чтобы начать доверять ей достаточно, чтобы сказать, что я по этому скучала — что я скучала по месту, куда могла бы сложить свои мысли, чтобы их кто-то услышал.
Она мне кивнула, будто уже знала что-то, что я открыла только что. А затем предложила начать что-то своё: “Может, это поможет тебе свыкнуться с утратой. Пиши самой себе, в новом дневнике”.
Я стараюсь, правда.
Но даже в этом новом — моём, лишь моём, — даже здесь я могу писать только тебе. Ты единственный человек, которому мне хочется всё это рассказывать. Мне бы хотелось, чтобы лишь ты это услышал.
Так что, полагаю, он и твой.
Иногда я ненавижу себя за это. Моя целительница разума спокойно объяснила мне то, что говорили все остальные. Что тебе было на меня плевать. Что ты был добр, слушал, потому что использовал меня. Ранил меня. Одурачил меня.
Значит, одурачь меня, Том.
Я не знаю, что со мной не так, но меня, по-видимому, не заботит ничего, кроме тебя.
. . .
Дорогой Том,
Так странно снова это писать. И не получать от тебя ответа.
. . .
Дорогой Том,
Моя целительница разума — ебучая лгунья.
Она сказала, что всё, о чём мы разговариваем, конфиденциально, но теперь мама переживает, что я прогрессирую не так быстро, как ей бы хотелось, и я уверена, что она смогла что-то из неё выудить.
После ужина мама окинула меня встревоженным взглядом и затащила в соседнюю комнату, чтобы расспросить о моих сеансах. Я сказала, что всё хорошо. Отлично. Так и было, думала я.
Тогда мама взяла меня за руку и сказала: “Найдётся другой мужчина, — как будто я этого не знала, — такой, который будет тебя по-настоящему достоин”.
!
Думаю, это чушь собачья.
Люди, безусловно, заслуживают друг друга, и не нам решать, кто кого заслуживает, а кто нет. Потому что мама, разумеется, на самом деле говорила, что будет мужчина, который, ОНА считает, меня достоин. А я хочу принять это решение сама.
Думаю, ты, наверное, был меня достоин.
По крайней мере, в моих воспоминаниях, каким ты был со мной, ты мог бы.
. . .
Дорогой Том,
В Ордене, наверное, меня убьют, если узнают, что я натворила.
Я не трогала его с той ночи. Потому что они заставили меня бояться тебя. Я всё ещё боюсь.
Но ещё я скучаю по тебе.
Почему-то я постоянно о тебе думаю. Может, это из-за бесконечных собраний в доме — наконец-то Министерство и “Пророк” признали твоё возвращение. Твоё другое имя повсюду.
Я даже не знаю, здесь ли ты ещё или эта твоя часть мертва, как и другие. Может, я боюсь узнать наверняка. Или боюсь, что ты не ответишь мне, если мог.
Но я так чертовски устала от того, что со мной никто не считается. Я помню, как ты считался со мной.
Думаю, я считалась с тобой.
Даже если всё это было понарошку.
. . .
— На чём ты остановилась?
Джинни смотрит на целительницу разума. Она таращилась на обложку книги, на мягкую, облезающую кожу.
— Не знаю, — отвечает Джинни. — Пожалуй, я сегодня витаю в облаках.
Целительница кивает и складывает руки на коленки: — Через пару дней начинается новый семестр?
— Ага.
— Ждёшь его? Пятый курс, осталось меньше половины.
Джинни вытягивает торчащую нитку из свитера: — Думаю, после произошедшего всё будет по-другому.
У её целительницы разума добрые глаза, что всегда нравилось Джинни, даже если теперь Джинни считает её неблагонадёжной ябедой. Но всё, что это знание изменило, — теперь Джинни будет рассказывать ей только то, что она не против, если узнает её мама.
— Как твоя щиколотка? Как поживают твои друзья?
— Бывало и лучше, — говорит Джинни. — С ними всё в порядке. Ну, с Гарри — нет, разумеется. Он скорбит.
— И как ты себя от этого чувствуешь? От этого подтверждения.
Джинни долго на неё смотрит: — От чего? Что Он вернулся?
— Да, что Том вернулся.
Целительница разума внимательно на неё смотрит.
Джинни пожимает плечами: — Мне страшно. Маме с папой страшно. Они уже это проходили, поэтому им страшно… — она смотрит на свои колени. — Но это… — думает Джинни о его красивом лице, гордо улыбается себе под нос. — Это не Том, — бормочет она. — Это то, во что Том превратился.
Джинни не собиралась рассказывать правду, но вот она. Она прокручивает это в своей голове, гадает, что как это воспримут её опекуны; что они могли бы сделать, если бы посмотрели поближе.
Через некоторое время целительница улыбается, снова по-доброму, однако Джинни не верит в её доброту.
Джинни улыбается в ответ. А затем целенаправленно начинает снова играть со краем своего свитера: — В любом случае, мне всё ещё нужно сдать зельеварение. Так что. Думаю, я сосредоточусь на этом.
. . .
Дорогой Том,
Я снова солгала.
Мне не страшно от того, что ты вернулся. Точнее, не только страшно. Сейчас мой страх по отношению к тебе вроде того, когда ты попросил меня убить куриц. Как обнаружить, на что я способна, если посмотреть на себя твоими глазами — и я была в ужасе от того, что это было правдой.
А правда, что меня пугает твоё возвращение, и от этого мне хочется тебя найти.
Второе, что я ей сказала, не было ложью.
Я не верю, что то, кем бы то ни был этот мужчина, — всё ещё ты.
А мне нужен ты.
Суть в том, что даже мысли об этом, желание тебя найти пугают меня. Это тупо. Опасно. Ебануто. Я думаю обо всём, через что прошёл Гарри, и мне тошно от того, что я этого хочу. Я гадаю, может, у меня не всё в порядке с головой, может, мне нужно больше помощи. Нельзя такое чувствовать.
Но всё, чего я хочу, всё, чего я, блядь, хочу, чтобы ты снова посмотрел на меня, снова посмотрел и сказал мне, какой я была умницей.
. . .
— Ты заканчиваешь? Я не могу сосредоточиться от твоего шума.
Джинни останавливает свои сборы, смотрит через плечо и видит, как из-за книги выглядывает её соседка по комнате. Ей не удаётся сдержать смех: — Гермиона, за окном мог бы вопить Громовещатель, а у тебя бы всё равно получилось сосредоточиться на чтении.
В ответ Джинни слышит нарочитый вздох, а затем наблюдает, как Гермиона снова скрывается за страницами, чтобы выучить протоколы и правила. Она читает руководство старосты, а не что попало. Джинни завидует её целеустремлённости.
Он был старостой, думает Джинни. Внезапно она гадает, как бы ей стащить руководство Гермионы или Рона и подсмотреть одним глазком.
Завтра их умчит поезд, но не сказать, что хоть один из учеников в “Норе” в восторге; они все бы куда больше предпочли посещать собрания Ордена. Всё-таки они все побывали в Отделе Тайн — теперь они повязаны. Вернуться в Хогвартс и притворяться, что они не на пороге войны, кажется безумием.
Вот уже много дней ей никто ничего не рассказывает, с тех пор как Фред и Джордж одолжили ей удлинители ушей. От безызвестности у неё разыгрывается воображение.
Она слышит, как его описывают чем-то неестественным — скорее существом, нежели человеком.
Узнает ли она его? Разглядит ли лицо Тома за растянутой, пепельной змеиной плотью?
Она встряхивает головой, чтобы прогнать эту мысль, и неопрятно бросает несколько свитеров поверх книг в сундуке.
Подкладка на крышке начинает отваливаться. Джинни достался этот сундук от Перси, когда она впервые пошла в Хогвартс.
Подкладка уже тогда отклеивалась, лишь достаточно, чтобы просунуть туда вырванную страницу из дневника.
Она не понимает, зачем сделала это. Тогда она чувствовала себя загнанным в угол зверем, который зарывает в землю что-то ценное, чтобы оно её пережило.
Она пыталась убедить себя, что она не делала этого, что это просто дурной сон, который она плохо запомнила. Четыре года спустя она всё ещё не могла уговорить себя даже посмотреть туда.
Что ей делать, если это правда? Она гадала годами. Уничтожить страницу? Как встаёт на второй план, когда она об этом думает. К тому же Гарри уничтожил остальной дневник, теперь это может быть просто кусок бумаги. Она могла бы её перепрятать: но есть ли место лучше нынешнего? Она могла бы отдать её Ордену — если станет подумывать о самоубийстве.
Нет. Ничего такого.
В последнее время Джинни представляла, как пишет на ней.
Она гадала, если начать на ней писать, если использовать её как очередную пустую страницу, которая не отвечает, удастся ей наконец-то опустить его.
Может, тогда она перестанет думать, где он и что могло бы случиться, если ей удастся его найти. Или если он найдёт её.
Её рука скользит вперёд сама по себе. Пальцы проводят по закручивающемуся краю полосатой подкладки.
— Джинни.
Отдёргивается рука, от чего её тут же пронзает резкая боль бумажного пореза. Джинни подносит кровоточащий кончик к губам.
Она слышит, как Гермиона зарывается под одеяло: — Если ты не закончишь через пять минут, я выключаю свет.
— Почти всё, — бормочет Джинни.
Быстро обернувшись на Гермиону, которая повернулась к стене, Джинни снова тянется вперёд.
Подкладка сундука отрывается, как мёртвая кожа, словно она всегда должна была разложиться и развалиться ради неё. Именно там, в едва заметном уголке возле свежесодранного края, лежит страница из дневника.
В её груди вспыхивает огонёк жизненной силы; кровь приливает к ушам, к лицу, а кожа внезапно становится горячей.
С точностью ловца она аккуратно защипывает её между пальцами и тянет вверх, так нежно, словно она живая, словно это новорождённый, и его ранит жёсткость этого мира. Она выскальзывает на свободу, невесомо и охотно ложится в открытую ладонь.
Она кажется такой хрупкой в её руке; открытой; в опасности.
Движимая каким-то первобытным инстинктом, Джинни достаёт свой новый дневник и подкладывает хрупкую страницу между хрустящими белыми. Она засовывает её под свою пижаму и спешит к кровати.
— Нокс, — шепчет она. Маленькая комната погружается во тьму. Она слышит, как замедляется дыхание Гермионы.
Джинни не думает, доставая с прикроватной тумбочки перо, почти забывает, как дышать, набрасывая себе на голову покрывало и поднимает палочку.
— Люмос.
В тёмном уединении своего покрывала Джинни достаёт дневник. Она кладёт его на согнутые ноги, пролистывает страницы до знакомой потрёпанной и получше раскрывает книгу.
Чистая и выжидающая.
Даже в этой суровой пустоте вид знакомого пергамента приносит утешение.
Она понимает, что стоит на краю пропасти, на пороге познания. Больше нет мира, в котором она могла бы представить себя не знающей, что живёт или умирает по ту сторону этой страницы. Она добьётся ясности любой ценой.
Джинни заносит перо — останавливается. Её тело ноет от желания, одиночества и страха.
Она задерживает дыхание, её кожа прямо-таки гудит от предвкушения.
Острый кончик встречается с бумагой, и Джинни ведёт его, царапая поверхность.
Том?
Вот ты где. Я ждал, когда ты снова мне напишешь, Джинни. Я скучал по тебе.
. . .
— Он наблюдает за тобой, заметила?
Джинни поворачивается к Луне, которая следует за ней по узкому проходу в вагоне: — М-м?
Луна улыбается, взмахивает рукой перед ними, и её серёжки-редиски качаются в такт.
Группа их друзей заваливается в одно из последних купе, устраивается, укладывает вещи на полки над головой. А Гарри действительно за ней наблюдает.
Когда их взгляды встречаются, он улыбается. Совершенно искренне, а он вполне симпатичный, думает Джинни. Однако в нём нет того нежного тепла, как в улыбке Дина.
Улыбка Гарри настоящая, но выстроенная на чём-то ещё. Это улыбка человека, который прячет или свою боль, или тьму — ту же улыбку она видела у Тома и у себя.
Она улыбается в ответ, заправляет выбившуюся прядь волос за ухо, а затем присоединяется к остальным в купе.
Путь кажется особенно долгим; от выходок Слагхорна ей как никогда не терпится добраться до места назначения. Когда они, наконец, прибыли, её терпение наисходе.
Прохладный воздух бьёт её по лицу, Джинни с друзьями пробираются сквозь толпу учеников, которые заполонили платформу. Группа первокурсников пространно блуждает в поисках дальнейших указаний. Один из новых мальчиков больно врезается ей в руку, и сумка Джинни соскальзывает с её плеча. Она чувствует, как та падает, и её накрывает паника, ведь она теряет её из виду в море движущихся учеников.
Она стоит на четвереньках, продирается сквозь окружающие её ноги, лихорадочно прочёсывает землю, и тут её плеча нежно касается чья-то рука.
Джинни резко смотрит наверх, и замечает нависающего над ней Невилла с её сумкой в руке и улыбкой на один бок.
Она отскакивает от него. Улыбка Невилла тускнеет.
— Ты в порядке, Джин?
Она забрасывает ремешок сумки через голову и мысленно ругает себя за то, что лениво надела её до этого на плечо, а не через грудь. Она почти его потеряла — снова. Ей нельзя снова его потерять.
— Ага. Спасибо, Невилл, — смеётся она. — Первокурсники, скажи?
Невилл смеётся в ответ, но его взгляд падает на руку Джинни. Она так крепко стискивает ремешок, что у неё побелели костяшки пальцев.
. . .
Дорогой Том, Теперь я вернулась в Хогвартс. Это место кажется таким связанным с тобой. Ты показал мне так много, здесь всё было для меня первые.
Хогвартс всегда казался мне домом.
Надеюсь, ты не против, что я спрошу, но Каково там? Где ты сейчас.
Здесь темно. Голо. Я не уверен, где я, не считая этой страницы.
Звучит Ну, звучит ужасно. Мне так жаль.
По крайней мере у меня есть ты, чтобы поболтать, скажи?
Да, я здесь.
А что насчёт тебя, Джинни? Как тебе жилось последние годы?
Мысли Джинни уносятся в Зал пророчеств, к ужасу, который она чувствовала, когда боролась и сражалась за свою жизнь.
Она разделяет Тома и того, кем он позже стал. Тот, кому она пишет, — молодой человек, который ещё может измениться. Он не Тёмный Лорд, и однако… она сомневается, стоит ли ей делиться с ним чем-либо про Орден. Ему не нужно знать, что Волдеморт вернулся и о войне на горизонте.
То, что между ними, касается лишь их двоих, а не войны.
Поэтому она решает вместо этого поговорить о привычном мире.
Перевод: byepenguin
Дальше: Кроссворд → | Вернуться на главную: Riddle’s Secrets