Том ненавидел День Святого Валентина. Четырнадцатого февраля каждого года Хогвартс превращался в пошлый Бедлам. Коридоры замка тонули в приторном аромате плохо наколдованных роз и в мерзких, как самый отвратительный снегопад, конфетти. В воздухе летали оживлённые статуэтки уродцев-купидоны со своими стрелами, парили дурно украшенные валентинки, торопясь к своим адресатам, и отовсюду раздавалось глупое хихиканье. Для старосты школы этот день был настоящим испытанием его выдержки и самообладание, поэтому, как только наступил вечер, Том сбежал в единственное место, где царил священный, нерушимый покой — в библиотеку.

Здесь, среди высоких стеллажей, пахло не шоколадом и ванилью, а вековой пылью, пчелиным воском и старым пергаментом. За огромными сводчатыми окнами бушевала метель, бросая горсти снега в тёмные стекла, но сегодня вой ветра лишь подчёркивал уютное безмолвие читального зала. Золотистый свет свечей мягко ложился на корешки книг, создавая длинные, причудливые тени, в которых так легко спрятаться от всего мира.

Том медленно шёл вдоль рядов столов, наслаждаясь тишиной. Его шаги были бесшумными, выверенными годами привычки оставаться незамеченным. Однако в последнее время его маршрут неизменно, словно повинуясь невидимому притяжению, делал петлю возле секции дополнительной литературы, где обычно было пусто.

Но не в этом году.

В самом дальнем углу, отгородившись от прохода внушительной стопкой книг, сидела Миртл Уоррен.

Том остановился в тени, прислонившись плечом к прохладному дереву стеллажа, и принялся наблюдать. С недавних пор это стало его маленькой традицией, тайным ритуалом. Он прекрасно помнил Миртл образца прошлого года: шумную, гундосую, вечно шмыгающую носом девчонку с Рейвенкло, — одну из тех невыносимых обожательниц, что преследовали “того красавчика-старосту” с щенячьими глазами. Она постоянно роняла вещи, когда он проходил мимо, покрывалась красными пятнами и спешно прятала в сумку дешёвые бульварные романы с названиями вроде «Сердце колдуна» или «Страсть под полной луной». Её обожание было настолько очевидным и жалким, что вызывало у Тома лишь брезгливое раздражение.

Но в этом году что-то кардинально изменилось.

Встретив его в коридоре после летних каникул, она не застыла, как истукан, и не захихикала. Она просто прошла мимо, скользнув по нему равнодушным, погружённым в себя взглядом, словно он был не «прекрасным принцем Слизерина», а всего лишь предметом интерьера. Это укололо самолюбие Тома сильнее, чем он готов был признать. Однако его всегда манили загадки, и он принялся делать то, в чём ему не было равных, — наблюдать.

Перемены в ней оказались поразительными. У неё исчезли вечные прыщи, кожа очистилась, став бледной и гладкой, как дорогой фарфор. Очки в толстой оправе, которые раньше казались нелепыми, теперь будто подчёркивали глубину её глаз — круглых, тёмно-синих, как таинственный океан, который лишь с виду кажется спокойным, — а густые чёрные ресницы были такими длинными, что касались стёкол. Она не превратилась в ослепительную красавицу, по меркам многих её даже было сложно назвать симпатичной, но в её облике проступила некая миловидность, которую видишь не сразу, но, однажды заметив, невольно ищешь взглядом снова и снова.

Но больше всего Тома привлекало то, что она читала. Даже если бы он не рассмотрел её лица, даже если бы у неё остались прыщи, пусть даже она продолжала бы краснеть — лишь от одних прочитанных книг ему хотелось узнать про неё как можно больше. Понять, что же творится в этой голове. Он был уверен, что люди заурядного ума не смогли бы прочесть и страницы тех книг. Им точно найдётся о чём поговорить.

Он прищурился, вглядываясь в лежащий перед ней корешок книги. Давно прошла эпоха любовных романов о страданиях юной ведьмы. Сейчас там была «Теория защитной магии: продвинутый уровень», а рядом лежали трактаты по историческим проклятиям и контрзаклинаниям — литература, которую обычно обходят стороной глупые пятикурсницы, мечтающие о валентинках.

Миртл низко склонилась над страницами и жадно впитывала каждое слово. Том скользнул взглядом по её позе и тому, как она куталась в мантию. Во всём её виде сквозило глубокое, пронзительное одиночество. И глядя на неё, Том вдруг вспомнил серые стены приюта.

Он больше не был старостой школы, но маленьким мальчиком, который точно так же забивался в самый тёмный угол с украденной из гостиной книгой, выстраивая вокруг себя невидимую стену. Книги были единственным способом сбежать от убогой реальности, от жестокости других детей, от безысходности. Он долго и упорно учился быть сильным, и вскоре его больше никто не мог обидеть.

Миртл делала то же самое.

Том знал, что её дразнят. Хорнби и её свита не упускали случая задеть «плаксу Миртл». Но если раньше Уоррен убегала рыдать в туалет, то теперь она приходила сюда. Она была слабее Тома — в ней не было той ярости и той жажды возмездия, что подстёгивала его отомстить обидчикам и делала его самым сильным. Миртл просто хотела спрятаться.

“Она слишком мягкая для этого мира, — подумал Том, и в этой мысли не было привычного презрения, лишь неожиданная для него самого теплота. — Если она не может отомстить за себя сама,  возможно, кто-то должен сделать это за неё”.

Внезапно плечи Миртл мелко задрожали. Она отложила перо, сняла очки, положив их на раскрытую страницу, и закрыла лицо ладонями. Тишину библиотеки прорезал тихий, судорожный всхлип, полный такой детской обиды и усталости, что он, казалось, дал Тому пощёчину. Видимо, даже книги сегодня не могли спасти её от жестокости праздника, в котором ей не было места.